Рецензия на «Трёх мушкетёров» в Театре Комиссаржевской

Сходил на премьеру — до сих пор под впечатлением, но совершенно не тем, которого ждёшь от классической постановки. Это не «Д’Артаньян и три мушкетёра» по учебнику, это какой-то театральный аттракцион, где режиссёр Роман Габриа явно решил: «А почему бы и нет?» И знаете — работает!

Начну с того, что ещё до поднятия занавеса мы слышим закадровый голос Михаила Боярского. Тот самый, бархатный, с узнаваемой интонацией. Зал сразу оживился, кто-то даже зааплодировал — и это задало тон всему вечеру: ностальгия, но с подвохом.

Дальше — декорации. Спектакль решен в эстетике «черного кабинета»: сцена практически пуста, нет никаких громоздких декораций, и все предметы — столы, свечи, шпаги — возникают исключительно силой актерской игры. И это не недостаток — это фишка: в полумраке фигуры вырисовываются силуэтами, и от этого интриги кардинала ощущаются буквально кожей. А над головами — порхающий потолок! Он то поднимается, то опускается, то колышется, как живой. Сначала я подумал, что это дефект монтировки, но нет — это рифмуется с самим сюжетом: всё зыбко, всё подвешено, никому нельзя верить.

Отдельный поклон — Ришелье. Кардинала постоянно пучит. Серьёзно. Актёр играет так, что кажется, будто его распирает изнутри не только властолюбие, но и что-то очень земное. Каждый его выход — маленький комический этюд, и при этом он остаётся по-настоящему зловещим. А на заднем плане в это время охрана кардинала исполняет цирковые трюки: гвардейцы жонглируют, делают сальто, строят пирамиды. Абсурд? Да. Но именно этот абсурд делает придворные интриги смешнее и страшнее одновременно — власть ведь тоже держится на клоунаде.

Самое неожиданное открытие вечера — Богдан Гудыменко в роли Людовика XIII. Обычно король в этой истории остается на периферии, но здесь он становится одним из центров притяжения. Гудыменко играет не просто монарха, а человека, зажатого в тиски этикета и собственной несвободы. В его Людовике чувствуется что-то болезненно-живое: он то по-детски капризен, то по-королевски холоден, и за этой сменой масок угадывается глубоко одинокий человек . Сцена, где он остается наедине с собой — без свиты, без церемоний — пожалуй, одна из самых пронзительных.

Евгения Игумнова в роли Анны Австрийской — воплощение сдержанного достоинства и скрытой боли. Ей не нужно кричать, чтобы показать отчаяние женщины, которая вынуждена играть по чужим правилам. А их дуэт с Гудыменко — это не просто «королевская чета», а два человека, которые вроде бы должны быть близки, но между ними стена из политики и недоверия.

Мушкетёры говорят смешным голосом. Не буду спойлерить, каким именно, но это что-то между мультяшным гнусавым и нарочито-пафосным. Сначала зал хихикал, потом привык, а к финалу я понял: так режиссёр снимает с них пафос «благородных героев» и оставляет живых, нелепых, смешных людей, которым всё-таки хочется верить.

И вишенка на торте — композиция «Вояж, вояж» звучит раз двадцать. Нет, я не преувеличиваю. Она вплетена во всё: в антракт, в переходы, в кульминацию. Где-то она играет еле слышно, где-то на полную. Это становится ритмическим каркасом спектакля — как будто сам спектакль куда-то едет, и мы вместе с ним.

Костюмы — отдельная любовь. Они не музейные, а слегка театрально-гротескные: кружева преувеличены, шляпы чуть больше, чем нужно, плащи развеваются так, что кажется, будто внутри вентилятор. Но именно эта условность работает на общий тон — мы не в исторической драме, мы в театральной игре.

В итоге: спектакль не для тех, кто ждёт буквального Дюма. Это для тех, кто готов к театральному хулиганству, где Боярский звучит из ниоткуда, потолок дышит, кардинала пучит, а мушкетёры говорят голосами, от которых хочется смеяться и плакать. Я вышел с ощущением, что меня хорошо встряхнули — и это лучшее, что может случиться с премьерой.

Ставлю твёрдую пятёрку с плюсом — за смелость, за Боярского, за порхающий потолок и за то, что «Вояж, вояж» теперь застряло у меня в голове.